Слово чести - Алекс Хай
— «Позже» у вас как наступит после полуночи, знаю я вас… — Она всё же опустила поднос на свободный край стола, подальше от камней, и недовольно оглядела разложенный инструмент. — Сидит, понимаешь, голодный, над своими каменюками.
Я удивлённо приподнял бровь.
— Это не просто каменюки, душа моя. Каждый из них — орудие, которое можно обратить как на созидание, так и на разрушение.
— Тем более нечего над ними голодному горбатиться, — отрезала Марья Ивановна и удалилась, оставив за собой запах ванилина и свежей выпечки.
Есть я, разумеется, не стал. Перед тонкой вязью руки должны быть пустыми и спокойными, а сытый человек добреет и теряет хватку. Кофе себе, впрочем, я налил.
Я нанёс вязь резцом — тонко, на пределе, два часа почти не дыша. Посадил по гнёздам дорожки галактик, выложил кольцо мелких чёрных. Центральное гнездо пока оставил пустым. А затем откинулся на табурете, размял пальцы и посмотрел на свою работу.
На чернёном серебре лежал крошечный кусочек космоса. Оставалось вдохнуть в него жизнь.
Я сел поудобнее, выровнял дыхание и взял пинцетом центральный камень.
Чёрный бриллиант лёг в гнездо мягко, как влитой. Я чуть подогнул крапаны и проверил посадку. Сидит, не качается. Хорошо.
Контур замкнулся.
Я положил ладонь над пластиной, не касаясь, и потянулся к камням силой. ПРозрачные алмазы вспыхнули, озарив поверхность стола радужными бликами.
Вязь загорелась. И на одну секунду это было прекрасно.
Линии силы потекли по спирали к центру, вязь светилась серебром, кольцо мелких чёрных бриллиантов дрогнуло, готовясь подхватить вспышку. Но…
В центре, там, где все линии должны были слиться в единый поток силы, который чёрные алмазы распределят по поверхности яйца, не произошло ровным счётом ничего.
Чёрный камень молчал. И пил.
Я почувствовал это раньше, чем увидел. Сила уходила в центр — и не возвращалась. Не было ни вспышки, ни импульса, ни отдачи. Стихии текли в чёрную точку и пропадали, как вода уходит в сухой песок.
— Это что ещё за чертовщина? — пробормотал я и поднёс ладонь к конфигурации.
Нет, это не был мёртвый камень. Я повидал их достаточно, чтобы определить безошибочно. И будь это проклятый самоцвет, его я бы определил ещё в кабинете Дяди Кости.
И всё же чёрный каратник ужасно не хотел дружить с собратьями. Он поглощал потоки стихии ветра, которые я пропустил по линиям камней на платиновых нитях и… Просто накапливал эту силу в себе.
Я добавил мощности во все четыре канала разом.
Камень почти мгновенно впитал импульс. И словно попросил ещё.
Он не вспыхнул, не отдал, не сделал хоть что-нибудь полезное — он просто жадно принимал энергию. Сила полилась в него рекой, и река эта исчезала без следа. А потом я ощутил, как тяга пошла обратно — по каналам, мимо стихийных камней, ко мне. Аккуратно, почти ласково. Чёрная точка распробовала источник побольше и потянулась к нему.
К моему резерву.
Вот это уже было лишним.
Я разорвал контур.
Резко, грубо — просто отдёрнул руку и захлопнул каналы. В мастерской резко стало тихо, только где-то капал кран да Воронин у своего верстака замер с замшей в руке.
— Александр Васильевич? — осторожно подал голос Холмский. Он привстал, вытягивая шею. — Что-то не так с контуром?
— С контуром всё так, — отозвался я, не отрывая взгляда от плашки с самоцветами. — Контур безупречный. Проблема в том, что в центре у меня не камень, а дыра. Мы хотели сымитировать Чёрную дыру — мы получили её в реальности…
Взъерошенная голова Холмского показалась справа. Парень во все глаза таращился на камни.
— Который из них? Большой?
— Ага, — отозвался я. — Поглощает импульсы, которые идут от других самоцветов.
Глаза ученика в ужасе расширились.
— Так это же признак…
— Нет, это не мёртвый камень. Те — агрессивные. Этот реагирует только при непосредственном взаимодействии силой. Ты можешь сколько угодно держать его в руке — и он будет паинькой. Но стоит начать вливать в него энергию…
Холмский озадаченно почесал затылок.
— Впервые такое вижу…
— Признаюсь, я тоже.
Я выдохнул, дал себе минуту, затем взял другой алмаз покрупнее, заменил им пару прозрачных камней и переложил его чуть ближе к центру, чтобы сократить путь — и пустил всё заново. Мягче, осторожнее.
Камень сожрал и это. Впитал в себя, ну разве что не облизнулся.
Я погасил контур и долго сидел, глядя на крошечный чёрный камень, который только что съел немало энергии воздушной стихии и не подавился.
Холмский подобрался ближе. Стоял, переминаясь, — видно было, что вопросы распирали его так, что пар почти что шёл из ушей.
— Александр Васильевич, а почему он вообще берёт-то? — выпалил он наконец. — Ладно бы пустой, немагический. Или проклятый. Но проклятый сжигает силу, а этот… Как аккумулятор работает, получается? Сам по себе, без металлов?
— Подозреваю, что да, — согласился я. — И мне предстоит понять, что теперь делать с этой диковинкой.
Николай покивал, явно неудовлетворённый, и отошёл, бормоча что-то себе под нос. Голова у парня работала в нужную сторону. Жаль, что у меня самого пока было немного идей.
Подошёл Воронин. Постоял рядом, посмотрел на пластину, на меня, снова на пластину.
— Красивая вязь, — сказал он наконец. — Жалко…
— Спасибо, Сергей Петрович. Утешили.
— Я серьёзно. — Он почесал небритую щёку. — Я такого камня и не видел никогда, чтоб активный да чёрный. Может, его не в центр надо?
— Он задуман как центральный элемент композиции, — ответил я. — Так что-либо я как-нибудь его приручу, либо мне придётся объяснять Константину Филипповичу, почему его уникальный бриллиант останется лежать без дела.
Воронин покачал головой и вышел на перекур. А я завернул заготовку в бархат и аккуратно переместил в футляр.
Один Грандмастер хорошо, а два — лучше.
* * *
Василий Фридрихович сидел у себя с газетой и чашкой остывшего чая. На звук моих шагов он поднял глаза, посмотрел на футляр у меня в руках, потом на моё лицо — и аккуратно отложил газету.
— Не идёт, — угадал он, едва на меня взглянув.
— Не идёт. — Я развернул бархат и положил пластину на стол перед ним. — Контур чистый. Камни сели как надо. Вязь без разрывов. Активирую — и всё уходит в центральный камень и не возвращается. Он не фокусирует силу. Он её впитывает и не отдаёт.
Василий озадаченно на меня взглянул.
— Точно не мёртвый?
— Я бы почувствовал. Даже слабый. Здесь что-то другое.
Отец надел перчатки, взял лупу и склонился над пластиной. Долго рассматривал гнездо, крапаны, ход вязи. Потом, не касаясь камня, повёл над ним ладонью — медленно, как
