Каникулы в Дребезиново - Ника Дмитриевна Ракитина
— К Раддке вернись, — улыбнулся Андрей, — подхватывая Груню под локоть второй рукой.
— Да свиристелка ленивая, все пригляд нужен. Бажену Прохор пожалел, столько детей у ней, каждую сироту подберет, обиходит… Травница она, знахарка, — ответила Груня на невысказанный вопрос в глазах Андрея. — Добрая душа. Ну, нанял ее старшенькую Прошка в горничные, дом большой, не справлялась я ни одна, ни с Данкой. Данку-то хоть помнишь?
Сыщик на миг задумался. Данка, Данка… А! Дебелая такая рябая деваха. Альбинка от нее нос воротила, мол не комильфо, чтобы такая страшилка прислуживала. Тьфу!
— Данку помню, — кивнул.
— Бажена Раддку в преемницы готовила, а она не понимает в травах… Глупая вертихвостка.
— Ладно, Груня, — сказал Звягинцев ласково. — После поговорим и все обсудим. Надеюсь, комната Марине быстро будет готова, хочется пораньше лечь, устали с дороги, да и вставали рано, в пять утра.
— Да разве ж то рано? — засмеялась Груня. — Коров о четвертом доим, и коз тоже, после выгоняем… С петухами ложимся, с петухами встаем, не то что городские… Ой!
Звягинцев наклонился к Марине:
— Не смотрите, что бухтит, она хорошая, да и я вас в обиду не дам, — прошептал в покрасневшее ушко.
Голова пухла от новых имен и с недосыпу. И собирался он Прохору и Олегу пенять, что о людях тех его не предупреждали. С другой стороны, он и не просил, спихнул имение на управляющего, получал отчеты и тем был доволен, работа не давала времени в дела вникнуть, да и вроде как катилось тут все само. С другой стороны, если бы не Прохор с его умом и совестью, так все бы пропало. Все держится на достойных людях, они соль земли.
А Олег так и вовсе нахлебник. В детстве дружили вроде, после их дорожки разошлись. И вышел из Олега вовсе никчемный человечишка, болтливый, ленивый, бабник. Кажется, если сам трудишься в полную силу и стараешься людям да обществу помочь, то и другие такими быть должны. Ан присмотришься — все люди разные, и похожих на тебя может и вовсе не встретиться. Или редко.
Но вот при упоминании молочного брата глаза у Груни таким огнем загорались, будто человека лучше Олега Ильича для нее вовсе нет. Были в письмах Прохора частенько от нее приписки. И там все Олег солнышком в окошке. А после как-то стихло.
Андрей подумал, что надо при случае Груню о том расспросить. Если б и желал он какой жены Олегу, то лучше ее вряд ли бы нашлась. Ну а вот Груне Олега в мужья хотелось не очень.
Выкинул он праздные мысли из головы и на крыльцо пошел. А тут и конь во двор влетел — Прохор пожаловал. Должно быть, сообщили ему, что самоходка по селу проезжала. Здесь же это событие.
Зимарев на землю спрыгнул, поводья на коновязь закинул и пошел на Звягинцева. Был он и ростом чуток Андрея повыше и телом шире, в медвежьих объятиях сжал так, что у того все мысли из головы повылетели.
Обнимались они крепко: и слегка силу доказывали свою, как богатыри, ну и соскучиться успели. Хотя Прохор восемью годами был хозяина старше, уважали они друг друга. И началось то уважение еще тогда, когда Андрей за поцелуй, у Груни сворованный, от Прохора по заду березовым прутом получил: старшему по сердцу пришлось, что мальчишка звука не вымолвил и наказание принял с достоинством, а младшему — что брат за сестру по чести заступился.
Обнялись, как с родным, посмеялись, и Прохор сыщика в дом повел.
— А Олег где? — спросил Звягинцев. — Нет, ну ладно, не дошла телеграмма, но что после твоего письма я точно приеду, должен был братец понимать.
— Дык… — прогудел Прохор, — на плэнере оне. Солнце упустить боятся. Ну или очередную красавицу обжи…
Тут он оглянулся на Марину с Груней, что шли следом, и едва баул, который нес, не уронил — а схватился за самый объемистый и тяжелый — и зашелся кашлем, аж по спине стукнуть его кулаком пришлось.
— А ваще приструнил бы ты его, Андрюша, вразумил, — взмолился Прохор шепотом. — Хозяином себя ведет, баб полуодетых на горище водит и там рисует, срамота одна, тьху. А то может и вовсе голую.
Плевать, однако, на чистый пол, застеленный полосатыми половичками, не стал.
— Если только рисует, то беды нет, — оглядываясь на девушек, так же шепотом отвечал Звягинцев.
— Дак если б только рисовал!
Вдруг Марина ойкнула: из боковой комнаты вышла в коридор здоровенная баба, более похожая на мужика, одетая по-селянски в сарафан да рубаху. В коридоре было полутемно, но той и свету, похоже, не надо было: она словно текла и при этом совершенно бесшумно, но под ножищами ее доски пола прогибались. Ни слова, ни полслова, ни здрасьте — и почти сразу исчезла в другой двери.
— Эт-та что еще? — ошеломленно спросил Андрей.
— Дык Таська, Вассы младшая, перестарок, немая потому что, — объяснил Прохор. — Зато крепкая, пахать на ей можно. Ну вот и взял в дом на подхват. И платы не берет, кормим и приют даем, деньги мамке ейной идут, она кухарит.
— Все кухарит? — переспросил Андрей. Вассу он помнил крепкой старушкой и пампушки ее уважал.
— Ну дык… — пожал Прохор плечами. — Ослепла почти, так не прогонять же с дому.
— И не вздумай прогонять, — отрезал Андрей сердито. — Даже заговаривать о таком.
— Раньше ее старшая дочка, Томка, вдовица, кухарила, — пояснила Груня. — Ой, какая стряпуха знатная! Так вдругорядь замуж вышла и в Бухаловку уехала. Я Вассе помогаю, но за всем пригляд нужен, Прохор же все в поле, али на покосе, али еще где. А ни Раддка, ни Данка, ни Таська по-городскому готовить не умеют. Молоко там, яйца вкрутую сварить, щец — это пожалуйста. А с разносолами
