Каникулы в Дребезиново - Ника Дмитриевна Ракитина
Андрей повернулся к Марине и сразу же предупреждать взялся, чтобы ночью из дома ни ногой, всяко, пока с собаками не познакомится. А то ж в плен возьмут, они специально обученные. А если сама напасть попробует — не побрезгуют, покусают.
Марина и верила, и не верила, синие глаза блестели, ах, хороша. Герострат возился у нее на коленях, гордо осматриваясь, и порыкивал, слыша о собаках.
— И к вам это относится, ваше котейшество, — строго сообщил Андрей.
А на крыльце их уже ждали. Груня, сестра Прохора, управляющего, верно, высмотрела гостей в окно и сбежала вниз к лихо тормознувшей самоходке.
Герострат презрительно фыркнул.
— Андрюша! Божечки-кошечки! — кинулась она на шею Звягинцеву, едва не повисла, и он, подхватив подругу детства, тоже крепко ее обнял. — А Прохор-то в поле, — говорила Груша. — А я предупреждала, что ты приедешь со дня на день, сердце подсказывало.
— Как когда ты упала в колодец? — хохотнул Андрей, вспомнив их детские шалости.
— Да будь он неладен! — женщина засмеялась сквозь слезы радости. — Вы тогда с Олежкой прибежали, как знали, что от батюшки нагорит, вытащили меня. Да ты ловчее был, первый поцелуй с меня под грушей-то по весне сорвал!
— А ты и сейчас все цветешь! — Звягинцев с улыбкой отодвинул Аграфену, придержав за плечи и с интересом разглядывая. Та и вправду была хороша деревенской крепкой красотой, и платье то не скрывало. По местным меркам Груня была перестарком, ровесницей Андрея, но выглядела получше многих девиц.
— Ох, что это я, вон то Герострат, — представил он импер-куна, сиганувшего в пышные кусты сирени прямо поверх дверцы, — а это невеста моя, Марина Клюева. Викторовна.
Звягинцев наконец вспомнил о хороших манерах, открыл дверцу и подал помощнице руку.
Губы Аграфены, вишневые, пухлые, мигом поджались. Взгляд стал жестким и словно бы спрашивал: «Андрюшенька, душа моя, на первой жене обжегся, и вот уже вторая на подходе?».
Под взглядом этим хотелось оправдываться или вон, как Герочка, сигануть в кусты.
— Сердце твое вещун, конечно, — поспешил отвлечь ее сыщик. — А что же, телеграмму не получили? Я накануне отбил специально и про Марину в ней предупредил.
— Да беда одна, — скривилась и махнула рукой Груня. — За зиму да весну туман проклятущий проволоки пожрал как есть. И телеграфные, и электрические. Во тьме беспросветной живем. Уж сколько раз Прошка в Расторгуево ездил, сколько к тем электрикам телеграмм да депеш отправлено, а не чинят, лоботрясы.
— Так что ж мне не отписали сразу?
Груня вновь пожала плечами:
— Ты ж Прохора знаешь: мужик, нешто станет он за помощью бегать да тебе мешать? Мы сколько вон в газетах про тебя прочитывали, в библиотеке стопками лежат, — и круглое лицо ее опять озарилось улыбкой. — Да и Верочка, жена его вторая, на сносях. Совсем братишка разрывается.
— Женился⁈ — обрадовался Андрей.
— Да уж год почти как, — засмеялась Аграфена.
— А Олег?
— А на его надежи нет, — отмахнулась она. — Он весь парит!
И руками над головой покрутила, словно изображая, где именно.
— Я комнату приготовила, спальню твою, как чуяла сердцем. А кто ж знал, кто ж знал о невесте? Ну, заходите в дом, чего-нить придумаем. Раддку кликну. Да Данку тоже. Помнишь Данку-то? — и, не дожидаясь ответа закричала: — Раддка! Данка!
— Чо, приехали уже?
Вертлявая чернокосая девица лет семнадцати выскочила на крыльцо. Лицо сердечком, губки алые выделялись на смуглой коже.
— Приехали, — отвечала Груня. — Хозяин, Андрей Ильич, с невестой.
— Как хозяин⁈ — девчонка аж отшатнулась, во все глаза уставившись на Звягинцева.
— Да вот так, — не стала вдаваться в подробности Груня. — Живо вторую спальню подготовь для невесты его.
— Да я где-нибудь… — пискнула Марина.
Андрей глянул на нее с улыбкой:
— Зачем же где-нибудь, Марина Викторовна? Или я не гостеприимный хозяин? Будет у вас нормальная комната в господском дому. Как и положено.
— Дык, — с высоты крыльца совой пялилась Раддка. — Откудова ж мы знали? Господская спальня внизу прибрана, а там, где Олег Ильич накидали чего, где мы простыни после дождя раскинули, чтоб просохли, глажка еще, так удобно, светло гладильную доску поставить, а там Васса припасов натаскала, а старую спальню не проветривал никто и кровать…
— Что кровать? — Груша уже смотрела на бормочущую девку волком — еще чуть-чуть, и по губам надает. — Я неясно сказала? Спальню!
Раддка аж вспыхнула. Крутанула бедрами и ушла с крыльца, стукнув дверью. Но прежде взглянула на Звягинцева — как печать поставила.
Он склонил голову к плечу:
— Что-то я этой Раддки не припомню.
— Так недавно тут она, — пропыхтела Груня, вытаскивая вещи с заднего сиденья самоходки и ставя у крыльца. — Да не трогай ты, Андрей Ильич! Прохор явится — занесет. Или Геласия покличу.
— Кого?
— Ой, — Груня всплеснула руками. — Вот и сразу видать, давно ты у нас не был. Как приехал с супружницей своей, так как отрезало.
— Прости, недосуг было, — вздохнул Андрей, недобрым словом поминая про себя Альбину.
— Геласий, он егерь был, ну а как некому охотиться… Олег Ильич… у него другая охота, — Груня зыркнула на Марину, топтавшуюся у самоходки, и покраснела. — Так, до дому проходите-то уже, что ж вы стоите?
— Так что Геласий? И Раддка?
— Геласия Прохор в дом взял за собаками смотреть, конюхом и сторожем, мужик бобыль, бука, но справный, никто не лезет, ничего не тащит, а то ж деревенские с Дребезиново всему могли ноги приделать. Хозяйственные! — засмеялась она горловым низким смехом.
Марина вздрогнула. Андрей подхватил ее под локоток.
— А Михалыч куда делся? — спросил недоуменно.
— Да Михалыч совсем стар стал, сам попросился к дочке век доживать. Тогда-то братишка Геласия принял. Ну, на охоту они с Прохором ходят, на рыбалку там. Еще он Федоту помогает, садовнику.
— Еще и Федот? — удивился Звягинцев.
— Ну да, садовник. Верней, огородник. Сад… ну че сад, — пожала она крепкими плечами.
